«

Два взгляда на защиту чести отечественной науки – советская академия или академия диссидентов 80-х?

РАЗГОВОР С «ЗАЩИТНИКОМ НАУКИ» (2013)

Я решил обратиться и написать этот текст для печати, поскольку, работая в РАН с ранних 2000-х, успел посмотреть как работают в институтах, в которых я работал и которые с нами сотрудничали. Последних оказалось более десятка, поэтому сложившуюся картину можно считать «статистически корректной». Коммунисты защищали Российскую Академию Наук от тех, кто пытался в корыстных целях уничтожить её, то есть защищали науку, а есть те, кто работая в Академии Наук и защищая её – защищали и защищают по сей день собственное спокойствие и благосостояние. Именно о таких людях, с которыми мне пришлось неоднократно контактировать в ходе своей исследовательской практики как до защиты кандидатской диссертации, так и после неё, этот собирательный рассказ, затрагивающий наблюдаемые основы их понимания «справедливости» и причины, по которым они защищают статус кво.

ВСЕ указанные особенности по-одиночке действительно имели место в различных лабораториях РАН в различных институтов, но, будучи взяты в совокупности, создали некое «ощущение неправдоподобности». Это вполне реально, поскольку мною не преследовалась цель рассказать о конкретном недостатке в конкретном месте, а, скорее, рисовался собирательный образ, способствующий распознаванию таких «защитников справедливости и науки» вовне и «в самом себе».

Пять лет назад, в 2013 году в ликвидируемой РАН происходила феноменальная по многостороннему характеру затронутых в ходе реформы интересов и их конфликтов активация сил научного сообщества. Дикое торопливое кипение со стороны реформаторов и неясность кто что защищает – со стороны защитников РАН. Часто создаётся ощущение, что в ряде институтов чуть ли не наиболее активно агитируют против упразднения РАН те, кто менее всего работал, проводя по 4 месяца на дачах, не появлялся на работе неделями и не имел собственных научных работ за последние годы. Поскольку грядущие преобразования лишают их этого экзистенциального счастья — они восстают против преобразований, руководствуясь при этом отнюдь не декларируемыми высокими целями сохранения науки, а желанием сохранить текущее вяло-ленивое состояние с чаепитиями, свободным графиком и пылью на столах и приборах, говорящей о том, какие они, якобы, бедные (хотя за счет распределения грантов не на приборы и реактивы, а на поддержку биологического существования, о бедности идти не может и речи: не знаю, кто из них не имел бы реальной возможности поддерживать свою лабораторию в живом техническом состоянии в случае направления средств гранта не на зарплату, а на науку, материально-техническое обеспечение). Все попытки убедить таких сотрудников в необходимости работы над собой, своей научной продуктивностью и пр. сталкиваются о разговоры следующего вида:

Сотрудник РАН: — Я против ликвидации РАН. Мы работаем вполне эффективно, мы — мозг страны. Нам не дают средств, не платят зарплату, но мы все эти годы держались и сумели сохранить кадровый потенциал, платя людям из грантов, полностью направляя все средства программ президиума РАН на зарплату. Мы обеспечили им возможность жить достойно и чувствовать себя хорошо оплачиваемыми учеными.

Я: — Я тоже против ликвидации РАН, но позвольте задать Вам вопрос: вы говорите, что ваша лаборатория работает вполне эффективно. А в чем вы измеряете эффективность? Ну вот оппоненты из министерства считают по публикациям в журналах, входящих в WoS, SCOPUS и другие рейтинговые базы данных. Понимаю, что это лукавая статистика, так как, сопоставляя с забугром, рационально считать на единицу вложений и в активности в пересчете на одного сотрудника, поскольку везде наука на порядки богаче, чем у нас. Но что можем мы представить / предложить взамен – каковы критерии вашей эффективности?

Сотрудник РАН: — Да мы крупнейшие в Европе (Евразии, быв. СЭВ, СНГ, РФ, Центральном регионе, Москве — нужное подчеркнуть) специалисты в области (наз. таковую). Мы уже N лет ведём изыскания и являемся лидерами в области … , так как никто больше в ней не работает – в РФ вообще редко более одного-двух-трёх коллективов по стране ведёт работу в некоторой области. У нас десять человек получают от гранта по этому направлению. Оно поддержано Президиумом РАН – это оценка нашей работы; наш академик имеет о нас хорошее мнение.

Я: — А где можно об этом прочитать? У Вас есть статьи или уже вышла коллективная монография по результатам этих работ? Я очень интересуюсь этой областью. Она весьма динамично развивается. Пытались ли Вы патентовать свой приоритет за рубежом или хотя бы в РФ, чтобы закрепитиь свои результаты?

Сотрудник РАН: — Да нет, пока собственно, только пилотные исследования, тезисы конференций. Мы нашли некоторые факты, сняли некоторые спектры, но пока мы ничего не публиковали. Только отчеты каждый год выдаём, больше ничего не успеваем. Очень большая нагрузка по Федеральной Целевой Программе, также большая – по Программе президиума РАН. Всё, что успеваем публиковать – из старого для отписки, чтобы нас не дёргали, что нет публикаций до переаттестации в НИИ и до отчетности по программам.

Я: — Как так ничего не успеваете? Целый год десять человек работают, получают надбавку по гранту, а результат закрепить не успевают???

Сотрудник РАН: — Ну, знаете, как вам сказать… Вот Алла Васильевна — она уже пенсионерка, её надо поддерживать, но эту тему она совсем не понимает. Мы просим её изредка приходить и заливать раствор в аппарат (поливать подопытные цветочки, готовить препараты по методике 80-х гг., кормить крыс, размораживать и заливать криокамеру — нужное подчеркнуть). Она человек полезный, тем более что жена прошлого завлаба — крупного специалиста в данной области к.ф.-м.н. Н-ского (больного, покойного, на пенсии — нужное подчеркнуть): нельзя же бросать человека на произвол судьбы. Трое человек вообще на работу не приходят, а только значатся, поскольку нужно держать связи со смежными НИИ и КБ. Из оставшихся шестерых четверо — молодежь-полставочники, параллельно работающие (в банке, в фирме, в охране, в салоне сотовой связи, при нашем институте в коммерческом предприятии) и требующие повышенной зарплаты, чтобы вообще не уйти из науки: этому положили 20 тысяч из гранта, этому 60. Полную ставку возможности предложить не было, да при их аппетитах это бы и не спасло, а срочно омолаживать кадры к отчетности надо было; соседняя лаборатория вот взяла аж десяток молодежи на те же две ставки — всех на 0.2 единицы для омоложения, но и платит им с нескольких грантов в целом побольше нашего.

Я: — Ясно. То есть полноценно работают два человека плюс смежники из чужих НИИ, взятые на доли ставки? Но для Вашей не такой сложной темы ускорители строить не надо, тут при регулярной работе и один человек бы справился.

Сотрудник РАН: — Да, в общем-то, почти что так оно и есть, поскольку смежники-полставочники взяты только для указания наличия коллаборации с крупными центрами и аффилиации к работам академика, а в работе практически не участвуют.

Я: — И получают с гранта?

Сотрудник РАН: — Да, чтобы не терять ценные научные контакты. К тому же у нашего начальника (директора, завлаба, председателя диссертационного совета, завхоза по оборудованию, ученого секретаря, руководителя отдела, нужное подчеркнуть) хорошие отношения с данными организациями. По его требованию мы взяли этих лиц и не имеем возможности их уволить без его ведома. В противном случае будут неприятности (завалят диссертации, не поддержат как «паровозы-толкачи» совместный грант по рецензируемой ими тематике, не дадут положительную рецензию на статью при публикации в российских журналах РАН и т.д. — нужное подчеркнуть), поскольку начальники — шишки обидчивые –  обзвонят по всем важным телефонам — и путь в науке закрыт. У меня так в юности было – до сих пор огребаю.

Я: — Крайне сочувствую. Но из имеющего штата лаборатории вообще кто-то лично прикасался ведь к данной тематике? Каковы результаты? Можно ли что-то сказать?

Сотрудник РАН: — Я работал и ещё один сотрудник. Ознакомились с заявкой на их грант четверо, остальные подмахнули только годовой отчет не глядя.

Я: — Ладно, так каковы же у Вас с Вашим соавтором результаты?

Сотрудник РАН: — Почему соавтором? Мы ничего с ним не писали. Отчет сделал я из прошлогодних работ, начиная с 1979 года, оцифровав все косвенно относящиеся к теме старые данные. Он к нему не прикасался, от только производил измерения, которые я ему указал. Я всегда стараюсь не посвящать сотрудников в цель выполняемых их руками работ: вдруг сопрут идею и опубликую ранее.

Я: — То есть у Вас в запасе есть нечто действительно крупное (открытие, изобретение, технология, алгоритм), что вы хотите сохранить в тайне до опубликования или внедрения этих ценных данных?

Сотрудник РАН: — Да нет, в общем то, за рубежом всё это давно известно, а вот в России это считается инновационным и на этом все пытаются сделать деньги. Вот и берегу. С одним моим детищем такое случилось: высиживал при коммунистах — не давал непроверенной идее вырваться на свет, зная её ценность, материальной стороной которой бы меня обделили при плановой экономике; берег при Ельцине — не отдавал бизнесу на обогащение, они недоплачивали — предлагали только 5 000 $; в 2000-е открыли архивы западной науки — узнал, что там аналогичный метод используют с 1986 года; а два года назад РОСНАНО купило технологию за бугром и начало строить завод. А я опубликовал в открытой печати заметки о том, что я был первым, но не признанным советской властью гениальным изобретателем.

Я: — И вы все эти годы не пытались это опубликовать хотя бы в абрисном виде или запатентовать хотя бы в СССР?

Сотрудник РАН: — Идеи надо не патентовать, их нужно хранить как ноу-хау, как зеницу ока – на них надо зарабатывать. Что толку публиковать или патентовать в СССР? В СССР мне бы патент не выдали, а только авторское свидетельство, с которым я не смог бы это никуда продать. Я с 1976 года в науке, уже столько всего разработал — но берегу до поры; я ученый — не моё дело идти к внедренцам — они должны сами прийти и спросить «нет ли у вас чего-либо для внедрения?», а то «я — разрабатывай, я — предлагай в промышленность», а они на мне деньги делать будут? Согласен только сам — если я начальник конторы и единолично распоряжаюсь финансовыми результатами своих разработок.

Я: — Но ведь вы работаете на государственном предприятии и получаете зарплату и средства на исследования от государства, как в советский период. Следовательно, вы должны были отдавать результаты своих исследований советскому государству и народу. Если хотите быть сами начальником конторы, то нужно её самому создать и довести до уровня рентабельности, раз уж вы капиталист такой! Или вы считаете, что за Вас для вашего же обогащения кто-то должен работать?!

Сотрудник РАН: — Да что вы пристали: как все — так и я. Академик N также, член-корр. M также. При социализме мы от государства получали и средства и помещения, значит оно и есть главный организатор, а такое неуважение к авторам — что при всем этом они не могли на площадях этих и на имеющемся оборудовании процветать — это чистый совок. И сейчас также: грант дают, а использовать в своих интересах нельзя; за зарплату же не спрашивают — значит и за грант не должны спрашивать, раз мы его раздаём коллективу вместо зарплаты.

Я: — Но ведь платят Вам зарплату и грант не за то, что вы нарабатываете себе и не патентуете то, на чем хотите зарабатывать! Вот по тому гранту, о котором мы с Вами говорили, у Вас сколько публикаций? Или вообще за этот период сколько?

Сотрудник РАН: — Пока – ни одной. Последняя была с соавторами года три назад, чтобы аттестацию успешно пройти. Да все рецензенты РФФИ – люди понимающие. Они не дадут в обиду, сами такие. Сделал пару статей с благодарностью гранту, уложился в норматив по документации – и будь покоен; остальное – про запас, на черный день. Тебе в следующем году тоже надо чем-то отчитываться. Вот как мы до гранта – ничего не хотели публиковать, а потом процентов десять опубликовали для отчетности по гранту.

Я: — То есть вы не работали все это время? Или это была закрытая тематика, «дсп»?

Сотрудник РАН: — Почему же? Вполне себе открытая тематика. И ничего так работали — как обычно. Но это же ФУНДАМЕНТАЛЬНАЯ НАУКА — тут быстрых результатов ждать не приходится. На это уйдут годы. Отрицательный результат — тоже результат. А раз результат отрицательный или непредсказуемый, не описывающийся при современных представлениях – то и публиковать его не надо, либо ещё рано. С нас нельзя как с рабочего у станка нормировку снимать. Вот Эйнштейн или Ньютон – сколько работ опубликовали? А вот геологи из экспедиций или астрономы с многолетними серийными наблюдениями – с них какой спрос?

Я: — Вы что: занимаетесь многолетним мониторингом? Насколько я знаю специфику Ваших работ, она не требует многолетних измерений. Как много времени занимает одно измерение на Вашем приборе?

Сотрудник РАН: — Не более двух минут.

Я: — И не успеваете за год?

Сотрудник РАН: — Но он выводит сигнал на самописец, а затем надо его переводить в численную форму. Мы поручаем это Алле Васильевне — ей всё равно нечего делать на пенсии, вот она неспешно и переводит.

Я: — Сканирует и по градиенту? А не проще ли было поставить АЦП?

Сотрудник РАН: — Да нет, какой там: она и компьютером то пользоваться не умеет. Она по миллиметровке отмеряет и приносит нам тетрадки со столбцами цифр, которые затем студенты-практиканты вводят в Эксель и защищают на этом свои дипломы. Один больно ретивый сам АЦП нам принес, установил, сделал свой диплом без этих столбцов — напрямую в цифровой форме. Ему, лентяю, лень перепечатывать было. АЦП потом он нам подарил, оставил на установке. Ну, мы, для приличия, спасибо сказали, а как только он ушел — сняли, так как аттестационная комиссия в результате хотела Аллу Васильевну уволить, а нам люди дороже. Мы сумели кадры сохранить в 1990-е, и сейчас тоже.

Я: — Ну допустим, было сложно освоить АЦП, но есть совсем современные приборы нужного Вам типа, которые выводят всё в память и стоят не так дорого. Почему вы на них не перейдете? Кстати, а что у Вас на том столе такое белое с дисплеем под целлофановым пакетом? Случайно, я не ошибаюсь, это не такой прибор?

Сотрудник РАН: — Точно вы угадали! По гранту требовалось приобрести хотя бы один прибор и комиссия постановила взять этот, самый простой и дешевый, чтобы денег на зарплаты хватило. Он ровно в 20% гранта уложился, остальное людям пошло. К тому же его через «Академинторг» покупали — вот и получилось: без компьютера, без ПО, без кабелей…

Я: — Но ведь у него есть аналоговый выход и вывод на флешку! Ну так почему вы им не пользуетесь? Это же легче?

Сотрудник РАН: — Ну так времени нет переучиваться, а молодежь мы к нему не подпускаем — вдруг сломает. Хотя что ему сделается: его после первого года списали, чтобы на балансе не стоял и глаза в приборных ведомостях не мозолил. А так: какой с нас спрос — у нас вся аппаратура старая, вот результатов и нет. Вон прибор сорокалетний там у стенки стоит, а не списываем – иначе спросят на чем мы работаем и почему жалуемся.

Я: — То есть прибор есть, а людей, работающих на нём нет? А где же те 10 человек, которые получают грант, который, по Вашим словам, был в документации связан с этим прибором? Ну не десять, так шесть, не шесть — так четыре; разницы нет. Вы сами, в конце концов, на приборе при секундных, а не минутных скоростях сбора данных успели бы на порядки больше!

Сотрудник РАН: — Да, если верить этому прибору, то всё, что мы годы публиковали – артефакты чистой воды – это значит зачеркнуть половину, а то и более научной жизни. Нельзя ни разу в жизни давать слабину и признавать свои ошибки, а то тебя уважать не будут. Вот академик N себя как ставит, как позиционирует — а какую лажу в действительности в своё время нёс! Но не дал слабину — тем и выстоял! Нас тоже зарубежные коллеги тыкали носом, используя данные с такого прибора, а мы отвечали «знать не знаем, нет у нас такого прибора; у нас свой отечественный старый, добрый и с теоретически рассчитанными параметрами получше, чем ваш».

Я: — Как так «с параметрами, лучше чем ваш»? Ведь вы же говорите, что Алла Васильевна вручную записывает цифры, явно не с субмикронной точностью!

Сотрудник РАН: — Молодой человек, я, в отличие от вас – патриот страны и привык защищать всё отечественное. Не могу же я заявить, что мы работаем хуже, чем они за рубежом. А они, буржуи, всё равно не смогут разузнать параметры единичных приборов, произведенных советской оборонкой под индексом «Щ4879-Б». Меня так ещё в 80-е моё партийное начальство, по совместительству — дирекция института приучила сор из избы не выносить и, что бы не было в реальности, защищать родное НИИ и нашу Академию наук. В противном случае — сотрудников из институтов уже в перестройку за критику и распространение ненадлежащих сведений выгоняли, да ещё и обзванивали смежные институты, чтобы не брали этих сутяжников на работу. О какой критике может идти речь, если эта рука тебя кормит?

Я: — Видимо о критике нелогичных концепций и некорректных данных в науке. Если этого не будет, теряется смысл науки как борьбы за истину.

Сотрудник РАН: — Молодой человек, будьте мудрее: посмотрите вы на подборки наших журналов за последние 20-25 лет. В них вы ни дискуссии, ни критики не найдёте. А всё потому, что играть с огнём опасно — нами руководят большие люди и стоять на пути их интересов опасно. Вы же знаете, что бывает с теми, кто это не соблюдает. Имена (имярек) вам что-нибудь говорят? Их выгоняли всем институтом — даже те, кто против вынуждены были при подписании гласного пофамильного бюллетеня подписать, чтобы их самих не выгнали. Я тоже подписал. Что до науки, то науку делают люди — это не священная корова, а такой же вид деятельности как все остальные. Всем людям кушать хочется. Как нас учили в СССР, «материя первична». О какой истине может идти речь, если нас столько. А сколько научных школ — столько голодных ртов. У нас ученых зарплата маленькая — вот и приходится вертеться, сохранить стабильность. Тут главное — не предпринимать лишних движений, никого из шишек не трогать — тогда и тебя не тронут. Вот мы не спорим с начальством — а нас за непосещение рабочего места не трогают. Мы ему на дачах делаем отчетность.

Я: — Странное у вас понимание материализма… Я заметил, что за всё время, пока мы говорим никого, кроме Вас в лаборатории не появилось. Даже собственно завлаба.

Сотрудник РАН: — Ну так, понятное дело, лето: А.Б. в мае на праздники уехал до октября и оставил доверенность на получение зарплаты, а по существу значится, что он в научной командировке. Молодежи летом сказали не приходить. Алла Васильевна на огородах с пятницы по среду — только приезжает со всеми поздороваться, поговорить, чтобы знали, что работает. Да и меня вы случайно только застали, я то за зарплатой за своей заходил, а так уже конец рабочего дня.

Я: — Простите, сейчас 15:00. Я ждал Вас с 12, чтобы обсудить эксперимент, который мне нужно провести на вашей базе — у меня направление от смежного института. Я не ожидал такого странного разговора.

Сотрудник РАН:  — Что до часов, так пятница — короткий день. Большая часть сбежала ещё раньше. В коридорах, как вы видите, пусто. Насчет эксперимента — приходите в октябре, а лучше — ноябре, когда все соберутся, хотя сразу предупреждаю: для нас ваш институт слишком мало сделал, чтобы мы ему предоставляли возможность работы даже на простаивающем и ненужном оборудовании. Принесете грант — тогда будем говорить: у нас не такая богатая лаборатория, чтобы раздавать свои ресурсы направо и налево. Мы не заинтересованы в проведении вашего проекта — у нас и так слишком много дел. Простите, я вынужден вас покинуть — через час я обещал отвезти супругу на дачу, а в Москве — сами знаете — пробки по пятницам. Так, где тут ключ…, отключаем сигнализацию.. пищит за окном — хорошо, значит.

Я: — А откуда у Вас деньги на авто? Вы только что говорили, что зарплата маленькая.

Сотрудник РАН: — С гранта доплаты, у всех наших так. Да иномарка то дешевая совсем — не более 450 тысяч в базовой комплектации. Не говно ж отечественное покупать. А что джип — так на дачи у нас иначе нельзя, дорог нет. Страна такая. Я всей молодежи нашей говорю: здесь ничего хорошего не будет, валите отсюда. Съезжайте за бугор из этой страны. И ведь вот смышленая молодежь пошла: валят и хорошо устраиваются.

Я: — Ну не без Вашей «помощи». Понятно теперь, почему я слышу такие страшные истории о российской науке от уехавших за рубеж. Из ваших слов следует, что всё вокруг плохо. А раз так, то надо менять. Как вы относитесь к тому, чтобы вернуться к советской системе государственной науки времен относительного рассвета и восстановить нормальную организацию, чтобы молодежь не уезжала, техника не стагнировала, люди могли жить на полагающуюся им зарплату? Вы же за это ратуете, как я понимаю?

Сотрудник РАН: — Большевики гробили науку, при Сталине ученые трудились в шарашках, были гонения на генетику и кибернетику. Это сейчас всем известно. Вы, видимо, совсем не образованы… При Ельцине науку секвестировали, при Медведеве сокращали штаты, от Академии наук ничего не осталось. Одни мы — подвижники работаем. Не за деньги — за интерес. Вот при царе — да: какие столпы были! Впрочем любая власть для науки губительна. Советская Академия камня на камне не оставила от царской Императорской академии. А вот при Ельцине Осипов сумел сохранить все кадры и увеличить число академиков в четыре раза. Сейчас мы подписали открытое письмо нашему президенты Путину: его же просто обвели вокруг пальца, сказав что Академия наук неэффективна! Конечно от нас многие уехали — несколько сот тысяч мозгов. Но те, кто остались, и я отношу себя к их числу — действительные патриоты Академии наук. Нам нужны только деньги, а то мы не можем купить приборы.

Я: — Прошу прощения, что прерываю: какова была сумма «межлабораторного» гранта?

Сотрудник РАН: — Это нескромный вопрос, но мне скрывать нечего — я вам отвечу: два миллиона. Из них триста тысяч мы отдали академику, за счет которого этот грант прошел, сколько-то сняла бухгалтерия института. Мы ещё попросили молодежь и они под себя получили У.М.Н.И.К. РАН и «Мой первый грант» (практически без отчетности, но под их ответственность) от РФФИ по 400 тысяч, чем с лихвой скомпенсировали недостачу. А что молодёжь не получила средств на свою науку… да, какая, собственно, у молодёжи может быть наука, кроме той, которую я им скажу делать. А как им отчитываться потом перед тем же РФФИ – их проблемы. Пусть учатся у нас. Или пусть придут ко мне, поклонятся лично и скажут: как отчитаться? Я их сам научу, а то и дам свои старые данные на оцифровку, чтобы ими отчитывались. Зато – воспитаются, будут знать как к старшим относиться, и воспримут стиль работы нашего отнюдь не старого поколения 60-х-70-х, с которым им ещё жить и жить – да и работать под которыми лет ещё «-дцать».

Я: — И у Вас с такого гранта плюс ободранной до нитки молодёжных грантов уровня ниже зарубежных стипендий не хватило средств на приборы, кроме этого заморыша в углу, который стоит не более 70-90 тысяч??

Сотрудник РАН: — Да! Деньги на приборы должно выделять государство, программы президиума должна финансировать РАН. Все гранты должны по максимуму идти людям. А то никакого стимула работать. На 27 тысяч – зарплату доктора наук особо не разгуляешься.

Я: — А вы не шизофреник? И при этом Вы хотите сохранить РАН, которая  денег на эти приборы не даёт (хотя в любой Европейской стране Вы покупали бы их за счет грантов); из институтов которой уехало и сокращено столько мозгов; которая не соответствует вашим представлениям о «хорошей» царской академии, а есть прямой продукт нелюбимого вами советского режима; которая требует всей этой организационно-бюрократической волокиты или отдачи частей грантов «паровозам»; которая характеризуется наличием «мертвых душ» и сотрудников, которых надо иметь «для контакта» и «для омоложения к отчетности», а также «из уважения к заслугам мужа»? Я конечно понимаю, что современные реформаторы хотят совсем не повышения научно-технической эффективности, а завладения площадями РАН и выгодного секвестра по материальной части. Но Вам самим разве не противно работать в такой среде? Разве Вам не хочется «чистой науки» или «светлого будущего технического прогресса» или всего, чему в былые годы Вас учили за школьной и университетской скамьёй!

Сотрудник РАН: — Э, паря, да вы, оказывается, революционер, гнать вас поганой метлой! Оставьте эти высокопарные суждения для восторженных юношей и отбросьте юношеский максимализм – идеализм. Нужно быть прагматиком, реалистом текущего дня –  без этого в нашей жизни никак! Как там по Марксу: «бытие определяет сознание». Это то, что мы единственно прочно запомнили из курса истмата — критерием истины является практика. А практика показывает, что все это фуфло, на котором нас воспитывали, никак не способствует материальному благосостоянию. А, следовательно — должно быть отброшено, и аминь. А РАН должна быть сохранена в текущем виде хотя бы потому, что этому, при всех перечисленных недостатках, не препятствует. В советское время я был диссидентом, затем ходил на мероприятия в пользу Ельцина: теперь я достиг своего. А от добра добра не ищут. И не считайте, что если я работаю в Академии наук — значит я совок в душе, как эти недавно уволенные пенсионеры, мне до пенсии ещё несколько лет и я хочу быть на этом месте до самой старости. Может – и в академики пробьюсь. Всех слишком активных и даже готовых работать на полставки советских идеалистов мы уволили ещё при прошлом сокращении — пусть пишут мемуары – их всё равно никто сейчас уже не опубликует. «Совков» у нас нет. Если Вы шли в науку, глядя на следы советского глянца, и жаждете славы этих совков – бессребреников то выпрут и вас. Вы мешаете нам работать: у нас жены, дети, внуки, дачи, машины — нормальная жизнь, мы никуда не торопимся; это у вас почему-то ощущение опоздания на «великий пир вселенской науки» и бред сверхценных идей прогресса. Такие фанатики как вы заражены вирусом, и, чтобы не заразился коллектив, таких следует изолировать на карантин, чтобы переосмыслили своё поведение, а то и вовсе не пускать на работу в науке как заразных больных – иначе работники перестают работать на выгодные нам темы, установленные начальством, отказываются от любых денег, твердя о какой-то большой идее, не вписывают начальников в соавторы, начинают страдать энтузиазмом и графоманией, а то и вовсе пишут кляузы на начальство и смещают его за «несоблюдение норм научной деятельности и научной этики».

Я: — И после этого…

Сотрудник РАН: — Молодой человек, вас это также касается!  По вашим вопросам я вижу в вас идейного противника, если не сказать «врага». Я требую от Вас покинуть помещение, в противном случае я вызову охрану, чтобы они вывели вас как дебошира и дам указание не пускать вас в наш институт ни при каких условиях. Я провожу Вас до вахты, чтобы вы не принялись где-нибудь листовки расклеивать или кого-то агитировать. Я за сохранение Академии и Вы тоже за сохранение Академии. Но мы за сохранение разных Академий и поэтому мы с Вами и подобными Вам останемся врагами. Когда то, когда моё поколение 1960-1970-х и я вместе с ним пришли в ту Академию, составленную из таких как вы сейчас, она была крайне враждебна нам, она мешала жить как мы хотели, отдыхать, иметь материальное благосостояние, ограничивая разум аскетикой никем не понимаемой сверхценной «высокой идеи». Она была по человечески хорошо настроена к нам, но враждебна, а мы были враждебны ей — и мы победили её, через десяток-два лет мы создали в ней свой климат. Повесили в 80-х красивые календари на стенах, ввели удобный нам график, чайники, магнитофоны, холодильники. В Академии стало можно неплохо жить! И я не хочу чтобы благодаря таким как вы это счастье рухнуло в одночасье. А потому за сегодняшнюю, спокойную, выпестованную и вымуштрованную нами Академию наук — без таких как вы сумасшедших энтузиастов, я готов отдать всё — ибо она гарант моего благосостояния. Прощайте, вы уже очень утомили, так бесцеремонно вымотали меня!!

-… Охрана, куда вы смотрите, кого пропускаете! Этого молодого человека больше к нам ни при каких предъявляемых документах не впускать: он покусился на святое! … Да! И откройте шлагбаум. Уже половина четвертого, я опаздываю с женой на дачу, сейчас пробки пойдут, не успею на рыбалку на заповедные озера съездить, а там егеря уже задобрены, обещали не замечать. А всё этот нарушитель спокойствия — весь пятничный день отнял!

Марк Шлессер

Просмотров: 104

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

*

code