За покровом: классовый анализ современного Ирана

Большинство западных экспертов смотрят на Иран и не видят ничего, кроме женского платка.

Вот и весь их анализ. Теократия против секуляризма. Муллы против современности. Это настолько поверхностная схема, что её можно сложить в небольшую брошюру. И у неё есть своё назначение — только вот понимание Ирана в это назначение не входит.

Послушайте. Если вы хотите понять, что на самом деле происходит внутри Исламской Республики, перестаньте читать доклады аналитических центров, написанные людьми, которые никогда не чувствовали запаха нефтеперерабатывающих заводов Хузестана. Начните изучать классовую структуру. Начните изучать движение капиталов. Всё остальное — театр.

Государство — не церковь. Это холдинговая компания.

Вот что систематически упускает из виду западный дискурс: Исламская Республика Иран — это прежде всего не религиозный проект. Это буржуазное государство с теологической вывеской.

Инструментом, через который проявляется эта реальность, являются бониады — так называемые «исламские благотворительные фонды». Их десятки. Бониад-е Мостазафан (Фонд обездоленных — и да, ирония здесь вполне намеренная) контролирует от 10 до 40 процентов ненефтяного ВВП Ирана — в зависимости от того, какой оценке доверять. Он управляет гостиницами, заводами, агропромышленными предприятиями, строительными компаниями и импортными монополиями. Он не платит налогов. Он не подотчётен парламенту. Он отчитывается непосредственно перед канцелярией Верховного руководителя.

Назовём вещи своими именами: это конгломерат. Структура монополистического капитала, прикрытая кораническими стихами.

Энтропия капитала — хорошо известное явление. Если предоставить богатству свободу действий, оно концентрируется. Это не теория хаоса, а термодинамика, применённая к классовому обществу. Бониады — всего лишь вместилища, в которые стекается эта сконцентрированная энергия, защищённая от рыночных препятствий, общественного контроля и рабочего класса, находящегося внизу. Это то устойчивое состояние, к которому пришёл иранский правящий класс после того, как улеглись первоначальные потрясения революции.

Муллы, управляющие этими структурами, — не священники. Они боссы. Они подписывают контракты. Они подавляют забастовки. Они лоббируют импортные ограничения, которые разоряют конкурентов и увеличивают их собственную прибыль. Канцелярия Хаменеи — не духовная семинария. Это центральный узел патронажной сети и системы накопления капитала стоимостью в сотни миллиардов долларов.

Когда понимаешь это, всё остальное встаёт на свои места.

Тебризу безразлична ваша культурная война

Позвольте перейти к конкретике, потому что конкретика — враг пропаганды, в том числе западной либеральной пропаганды.

Отправляйтесь в Тебриз. Это столица провинции Восточный Азербайджан и второй или третий по величине город Ирана — в зависимости от результатов переписи. Исторически это один из наиболее боевых центров рабочего движения страны. Рабочие Тебриза находились в авангарде революции 1979 года. У них были собственные причины — классовые причины. Они вышли на улицы не ради установления вилаят-е факих. Они хотели покончить с компрадорами из династии Пехлеви, которые продавали их труд и ресурсы западному капиталу по бросовым ценам.

Что они получили взамен? Нового хозяина. Другая униформа, но та же логика эксплуатации.

Азербайджанский рабочий класс Тебриза по-прежнему сталкивается с невыплатой заработной платы, закрытием заводов и систематическим подавлением независимого профсоюзного движения. Исламские трудовые советы, санкционированные государством и связанные с бониадами, фактически бесполезные для рабочих, пришли на смену настоящим профсоюзным объединениям. Импульс революции 1979 года был перехвачен, перенаправлен и использован в интересах нового правящего класса.

Переместимся в Ардебиль. Город поменьше, но структурная картина та же. Рабочие сельскохозяйственной периферии зажаты между пережитками помещичьих отношений и связанными с государством посредниками, контролирующими цепочки распределения продукции. Реальная заработная плата падает. Компании, связанные с бониадами, покупают дёшево, продают дорого, а прибавочный продукт уходит за пределы провинции.

Теперь отправимся на юг. В Хузестан, в Ахваз, Абадан, Масджед-Солейман. Именно здесь находится нефть. Именно здесь арабо-иранский рабочий класс гнёт спину, добывая ресурс, который финансирует всю республику. Национальная иранская нефтяная компания является государственным предприятием. Это звучит как социализм — пока не осознаешь, что прибавочный продукт распределяется не через рабочие советы, а через бюрократическо-военно-клерикальный аппарат, отдающий приоритет Корпусу стражей исламской революции, бониадам и патронажным сетям правящей фракции.

В последние годы нефтяники Хузестана неоднократно объявляли забастовки. Стихийные забастовки, скоординированные выступления — настоящая классовая борьба против государства, которое размахивает красным знаменем, одновременно управляя накоплением капитала так же, как любое другое буржуазное правительство. Эти забастовки почти не освещаются западными СМИ, поскольку не вписываются в нарратив «хиджаб против свободы», поддерживающий работу внешнеполитической машины.

Реальность такова: самое политически значимое происходящее сегодня в Иране — это не культурная борьба. Это классовая борьба, разворачивающаяся на нефтеперерабатывающих и нефтехимических предприятиях, на текстильных фабриках Исфахана, на базарах, где мелких торговцев вытесняют импортные монополии, связанные с бониадами.

Санкции: кто на самом деле платит?

Именно здесь западный дискурс о «правах человека» демонстрирует свой наиболее катастрофический интеллектуальный провал.

Теория санкций элегантна в той же степени, что и модель идеальной плоскости без трения. Это физическая задача, из которой удалили все неудобные элементы реальности. Согласно этой теории, экономическое давление вызывает страдания, страдания приводят к народному восстанию, а восстание вынуждает режим сменить курс или пойти на уступки. Чистая и предсказуемая схема.

Но реальные механизмы работают иначе.

Санкции создают дефицит. Дефицит создаёт возможности для спекуляции и извлечения прибыли на разнице цен. Для этого необходимы связи: с государственными структурами, таможенными чиновниками, обладателями импортных лицензий, распределителями иностранной валюты. У кого есть такие связи?

Вставить изображение из оригинальной публикации.

Не у рабочего автомобильного завода в Тебризе, который получает восемь миллионов туманов в месяц при инфляции в 40 процентов. Не у рабочего, срезающего сахарный тростник в Хузестане. Не у школьного учителя в Ардебиле, наблюдающего за тем, как тает его покупательная способность.

Такие связи есть у компрадорской буржуазии. У сети торговцев, посредников и предприятий, связанных с Корпусом стражей исламской революции и действующих в серой зоне между санкционным режимом и мировым рынком. Они наживаются на дефиците. Каждое лекарство, исчезающее из официальных каналов поставок, становится доступным через неофициальные каналы — втридорога, через структуры, контролируемые людьми, близкими к государству.

В реальности санкции представляют собой механизм перераспределения. Они перекачивают богатство от иранского пролетариата к иранскому правящему классу и его торговым посредникам, одновременно предоставляя Исламской Республике идеального внешнего врага, на которого можно свалить все внутренние противоречия.

Левые — настоящие левые, а не сеть организаций по продвижению демократии, финансируемых неправительственными структурами, — должны категорически отвергать санкции. Не потому, что Исламская Республика заслуживает защиты. Она её совершенно не заслуживает. А потому, что санкции — это классовое оружие, направленное против не того класса.

Послушайте. Каждый иранский рабочий, умирающий из-за того, что деталь для аппарата гемодиализа невозможно импортировать вследствие санкций, погибает на пересечении интересов двух правящих классов: иранской теократической буржуазии и американского империалистического государства. Они оказываются зажаты между двумя гравитационными полями, ни одно из которых не заинтересовано в их освобождении.

Восстание 2019 года и то, о чём оно действительно говорило

В ноябре 2019 года правительство Ирана внезапно резко сократило субсидии на топливо. Менее чем за 48 часов страна охватила огнём.

Не в переносном, а в буквальном смысле. Горели банки. Горели предприятия, связанные с бониадами. В некоторых провинциях подверглись нападениям базы Корпуса стражей исламской революции.

Западная пресса представила это как восстание «за демократию». Такая трактовка не просто неполна. Она сознательно нейтрализует подлинный смысл происходившего. Восстания были сосредоточены в рабочих и бедных периферийных районах: Кередже, Махшахре, Хузестане. Не в северных районах Тегерана. Не в кварталах реформаторски настроенного среднего класса.

Люди вышли на улицы не для того, чтобы требовать свободы прессы. Они отвечали на прямой материальный удар по самой возможности выжить. Сокращение субсидий на топливо с классовой точки зрения означало перенос расходов с государственного бюджета, уже истощённого санкциями и неэффективностью бониадов, непосредственно на плечи беднейших слоёв населения.

Государство ответило предельным насилием. Согласно наиболее распространённым оценкам, за несколько дней были убиты 1500 человек. Это стало одним из самых кровавых подавлений народного восстания в новейшей истории региона. Интернет был отключён. Разрозненные очаги сопротивления рабочего класса изолировали один за другим, прежде чем они смогли создать согласованную систему координации.

Вот так выглядит классовая война. Это не телевизионное ток-шоу. Не кампания в Twitter. Это государство, действующее с колоссальной центростремительной силой и сжимающее пространство несогласия до тех пор, пока ничто не может вырваться из его гравитационного притяжения.

Чего на самом деле требует научный социализм

Температура — не то же самое, что тепло. Напряжение — не то же самое, что энергия. Поверхностные политические категории — секуляризм против религии, реформисты против сторонников жёсткого курса — это всего лишь показания приборов системы, реальные процессы которой протекают на гораздо более глубоком уровне.

Этот глубинный уровень — класс.

Научный социализм требует от нас задавать вопросы: кто чем владеет? Кто контролирует прибавочный продукт? Кто несёт на себе издержки кризисов? На протяжении четырёх десятилетий существования Исламской Республики ответы на эти вопросы в Иране остаются неизменными. Бониады владеют. Клерикально-военный комплекс контролирует. Рабочий класс платит.

Восстание Махсы Амини 2022 года было реальным, как и мужество иранских женщин и мужчин, вышедших на улицы. Но анализ, сводящий Иран исключительно к проблеме гендерных прав и свободы вероисповедания, является анализом, лишённым классового зрения. Он не способен объяснить, почему наиболее продолжительное сопротивление исходило из курдских регионов, Белуджистана и рабочих окраин. Он не способен объяснить, почему рабочее движение, учительские профсоюзы, рабочие сахарного завода Хафт-Таппе и нефтехимического предприятия Шазанд продолжают поддерживать подпольную организацию независимо от того, какая фракция контролирует президентскую власть.

Движение «Женщина, жизнь, свобода» содержит в себе скрытый классовый потенциал, который западные СМИ систематически замалчивают. Ведь признание этого потребовало бы признать и то, что иранский правящий класс и западные державы, вводящие санкции, на самом деле не противостоят друг другу. Это взаимодополняющие силы, которые совместно удерживают иранский рабочий класс в подчинённом положении.

Никаких утешительных выводов

Я не собираюсь говорить вам, что впереди существует простой путь. Иранские левые были физически уничтожены в 1981–1983 годах. Десятки тысяч человек были казнены, организационная инфраструктура, создававшаяся десятилетиями, была разрушена в ходе систематической кампании истребления, которую Исламская Республика осуществила с такой эффективностью, что любой серьёзный человек должен признать: перед нами было насилие правящего класса, прекрасно понимавшего, что именно он делает.

Восстановление независимой рабочей организации в таких условиях, под санкциями, в условиях государства безопасности, имеющего сорокалетний опыт подавления именно такой деятельности, — задача далеко не простая. Здесь нет готового и безупречного решения.

Но вот что я знаю. Анализ, представляющий Иран как столкновение исламской реакции и западного либерализма, не служит никому, кроме правящих классов обоих лагерей. У такой схемы нет ни прогностической силы, ни классового содержания, ни освободительного потенциала.

Рабочие Тебриза, Ардебиля и Ахваза не ждут, что их спасут западные санкции или либеральные НПО. У них есть собственная история организационной борьбы, собственные традиции сопротивления, собственные лидеры, которые прямо сейчас находятся в тюрьме Эвин.

Самое малое, что мы можем сделать со своей стороны, — увидеть их такими, какие они есть.

Большинство западных экспертов смотрят на Иран и видят женский платок.

Присмотритесь внимательнее. Под покровом существует классовая борьба. Она была там всё это время.

Темир